Не хватает прав доступа к веб-форме.

Записаться на семинар

Отмена

Звездочкой * отмечены поля,
обязательные для заполнения.

Конвертация валюты

Андрей Яковлев, профессор НИУ ВШЭ, директор Института анализа предприятий и рынков. Часть первая

- Андрей Александрович! Сейчас, если читать в интернет-изданиях прогнозы наших экспертов на самое ближайшее время наших экономистов, , кажется, что Иоанн Богослов со своим апокалипсисом был большим оптимистом. Нам предсказывают самые разнообразные ужасы.

Как Вы считаете: ситуация в стране действительно так ужасна?

- Я бы сказал, что всё сложно.

С формальной точки зрения, если сравнивать нынешнюю ситуацию c концом 80-х – началом 90-х годов, когда время действительно было тяжёлое, и мы катились не совсем понятно, куда…  Да даже с концом 90-х годов, если на то пошло. Я имею в виду время сразу после кризиса 98-го года. Так вот, формально ситуация намного лучше.

Есть большие резервы, они никуда не делись. Все разговоры про дефолт, на мой взгляд, из разряда фантазий. Есть выстроенная система государственного управления. У неё есть большие проблемы с эффективностью функционирования, но она работает. На самом деле, есть политическая стабильность. И есть фактор массовой поддержки Путина населением.

С этой точки зрения, всё весьма неплохо. И проблема, на мой взгляд, не в окружающей реальности, которая сейчас намного лучше, чем во многих других странах. Проблема в головах.

- Если верить Михаилу Булгакову, то это как раз то место, где и начинается разруха.

- Да, именно так. И в этом смысле возможна определённая аналогия с 70-ми годами – началом 80-х.

Тогда тоже, на самом деле, всё было стабильно.

- Да, конечно.

- И ничто достаточно скорого краха не предвещало. Но некая похожесть в тогдашней ситуации и в нынешней была. Существовал советский проект, очень амбициозный, начатый большевиками ещё в начале ХХ века, при всей крови, которой он стоил, давший результаты. И сам факт наличия этого проекта существенно поменял мировую историю.

- Разумеется.

- Без Советского Союза не было бы тех серьёзных изменений, я имею в виду социальные изменения, которые произошли на Западе.

Само наличие подобной альтернативы, подобной угрозы подвигло элиты капиталистических стран на то, чтобы сильно поделиться тем, что у них было, со всеми остальными социальными слоями. Тем самым они обеспечили социальный мир и, на самом деле, прогресс. И в 50-е – 60-е годы не только у нас был серьёзный качественный рывок – он был и там. И там этот рывок возник и потому, что элиты до некоторой степени внедряли элементы социализма.

Если посмотреть с сегодняшней точки зрения, то та же Скандинавия оказалась в конечном счёте гораздо ближе, чем мы сами, к социализму в том его понимании, какое было у классиков марксизма.

Но у нас проблема была в том, что фактически уже в 60-е годы, может быть, даже в 50-е, стало понятно: мы проигрываем Западу в конкуренции, не с точки зрения развития военной промышленности или освоения космоса, а с точки зрения стандартов уровня жизни. Хрущев был человеком очень неоднозначным, сделавшим много хорошего, но и много плохого, но, прежде всего, остановивший сталинские репрессии, хотя сам тоже был повязан более чем. И парадокс был в том, что он, судя по всему, искренне верил в возможность для Советского Союза, каким он был в 50-е годы, за три года догнать США по производству…

- Молока и мяса.

- Совершенно верно, и ещё масла на душу населения. Но, когда он всё это инициировал и запустил, через три – четыре года выяснилось, что сделать это нельзя.

И когда его затея провалилась, то это стало началом конца.

Да, потом была косыгинская реформа, но те первые шаги к открытости, на которые пошел сам Хрущёв – с американской выставкой в Москве, с фестивалем молодёжи и студентов – давали не только информацию о Советском Союзе, о наших достижениях. Они давали информацию нашим гражданам, о том, как живут люди там. И информация была неутешительной: выяснилось, что мы, очень много чем пожертвовав, пройдя через страшную войну, построив атомные станции, создав самую сильную армию, атомные бомбы, живем в разы хуже, чем люди в той же побеждённой Германии.

Это было очень серьезным позывом к реформам. Но власть, столкнувшись с «пражской весной» 1968 года, предпочла законсервировать то, что было, сделав вид, будто ничего не происходит. И в этом была определенная похожесть того, что произошло тогда, с тем, что происходит сейчас.

Тогда нам помогла нефтяная рента – скачок цен на нефть 1973 - 1974 годов. Итогом его стали 15 лет некоего стабильного состояния, когда ничего не происходило, хотя что-то уже начинало рушиться. И рушилось, в первую очередь, в головах. По сути дела идеологический проект стал сыпаться. Лидеры страны  на партийных съездах говорили правильные слова, и это транслировалось по телевидению, но даже их непосредственные подчинённые у себя на кухнях называли вещи своими именами. И проблемой, на самом деле стало то, что советская элита оказалась неспособной выработать какой-то другой проект, какую-то другую идею, которая была бы воспринята обществом и позволила развиваться дальше.

Кончилось это 80-ми, когда, на самом деле, один проект был предложен. Это был проект так называемой либеральной демократии. Младшее поколение советской интеллигенции и младшее поколение номенклатуры, используя определённый набор идей, взятых у победившего в идеологической конкуренции Запада,  предложили эти идеи сначала для СССР, потом для России. На этой основе и предлагалось создать новую модель развития общества.

Безусловно, часть людей, предлагавших данный проект, в это верили. И тот же Гайдар, например, был одним из них. Но проблемой оказалось то, что большая часть «действующих лиц», включённых в процесс  и получавших от него выгоду, на самом деле, в эти идеи не верили.

- Они использовали эти идеи в качестве средств к обогащению.

- Да, конечно. Главная проблема позднесоветской и постсоветской элиты в том, что она была максимально цинична. Если в 50-е годы люди типа Хрущева верили в провозглашаемые ими идеи, то люди 70-х годов, работавшие в партийном аппарате, комсомольские аппаратчики 80-х ни во что это уже не верили. Они понимали, что это – болтовня, демагогия и так далее, и работали сами на себя. А для страны чревато, когда элита работает только на себя. И то, что мы получили в 80-е годы, в 90-е, было результатом как раз этой моральной деградации элиты.

И эта ситуация никуда не делась, она такова и сегодня.

Но парадокс был в том, что в 90-е годы стал реализовываться другой проект. Либеральная демократия была неким лозунгом, предназначенным для продажи народным массам, а также западным спонсорам, дававшим нам кредиты. На самом деле, люди, формировавшие новую российскую элиту, хотели выстроить (и к концу 90-х годов они это более-менее чётко осознали)  некий вариант олигархического капитализма, при котором они управляли бы страной и получали бы ренту, а все остальные существовали бы в меру собственных сил и возможностей, довольствуясь остатками «пирога», поделенного между представителями высшей элиты. И всё это прикрывалось видимостью демократии, хотя никакой демократии и в 90-е годы уже не было. В начале их ещё была, а в середине уже не было.

По сути дела, такой капитализм был сформирован к середине 90-х. Конечно, он был ещё нестабилен, в связи с целым рядом факторов, в частности с факторами ренты. Существовали структурные и ценовые диспропорции, унаследованные от Советского Союза с его плановой экономикой. Были очень занижены цены на сырьё, но были завышены цены на все конечные продукты. Это было специфической особенностью советской системы централизованного ценообразования.

В итоге очень выгодно было импортировать в страну любую готовую продукцию – и сложную, и простую, типа текстильной. И одновременно было очень выгодно экспортировать всё сырое. Но эти ценовые диспропорции стали в итоге сглаживаться. Возьмем тот же феномен челночного импорта, дававший кусок хлеба миллионам людей. И характерно, что уже к середине 90-х годов возможности этого бизнеса очень сильно уменьшились.

- Его в итоге просто целенаправленно уничтожили, чтобы не мешал крупным компаниям.

-  Нет, скорее тут как раз свою роль сыграла «конкуренция без правил», которая сначала привела к 10-кратному спаду производства в российской текстильной промышленности, а потом стала «съедать» и самих челноков. Когда к 1997-1998 году маржа в этом секторе упала до 20-30%, всерьез продолжать этот бизнес могли уже только крупные игроки.

Но возвращаясь к факторам ренты в тот период – естественно, был  ресурс приватизации, но после залоговых аукционов всё серьезное, что можно приватизировать, по сути, было приватизировано.

Был фактор заниженного валютного курса, но опять же к середине 90-х он стабилизировался, и то, что из него можно было выжать, уже в основном выжали.

Была игра с ГКО, когда играли с задолженностью бюджета. Но и этот ресурс был не бесконечен.

Был, наконец, такой ресурс, как займы МВФ, Всемирного банка и так далее. Но их тоже выжали.

И кризис 1998 года был связан с исчерпанием ресурсов, на которых построенная в начале 90-х система держалась. В итоге эта система сломалась. Это был острый экономический и политический кризис. Но не менее важно, что это также был идеологический кризис.

Продолжение следует.


Беседовал Владимир Володин

Честная конвертация участникам ВЭД
Страна без барьеров.
Учебник "Национальная экономика"
Литературный совет

Поделиться

Подписаться на новости