Тихий юбилей громких скандалов. Часть первая

Недавняя российская история стала понемногу забываться. Если спросить, какой юбилей может праздновать в эти дни страна (вопрос – стоит ли его праздновать), кто сразу вспомнит, в чём дело? Между прочим, 30 лет назад в России проходили залоговые аукционы, которые, если верить высказываниям людей, их организовывавших и проводивших, создали совершенно иную реальность в экономике страны.

О том, что это было на самом деле, мы беседуем сегодня с доктором экономических наук Александром Юльевичем Чепуренко.

- Газета «Коммерсант» посвятила специальный выпуск 30-летию залоговых аукционов, первый из которых состоялся 17 ноября 1995 года. На нём были проданы акции Норникеля, Челябинского медкомбината, Мечила и Северо-Западного пароходства. Последний аукцион прошёл 28 декабря, и на нём обрели собственников «Сибнефть» и «Нафта-Москва» (официально в этот же день был продан «Сургутнефтегаз», однако, как уверяет «Коммерсантъ», фактически аукцион в Сургуте состоялся ещё 3 ноября).

Но, в общем, в ноябре-декабре всё, что смогли, продали. Это, конечно, был своеобразный эксперимент. 

- Да, конечно, это был эксперимент в каком-то смысле. Проводился он в первый раз и на сегодня в последний. Никто не знал, чем и как это закончится. Но были совершенно понятно заявлены интересы: интересы к наиболее лакомым на тот момент активам, которые оставались в собственности государства по завершению так называемой большой приватизации. 

- По-моему, сама эта большая приватизация тоже была большим экспериментом. Каким-то таким не шибко удачным опять же.

- Ну, да, понимаете, какая речь по поводу приватизации? По этому поводу до сих пор продолжают ломать копья. Есть три точки зрения. 

Первая – не нужно было ее проводить вообще. Надо было сначала каким-то образом побудить государственные предприятия, чтобы они вели себя как рыночные агенты. А потом потихоньку, помаленьку… 

Вторая точка зрения, которую представляли молодые реформаторы и которую они реализовали. Проводили большую приватизацию сразу, но за исключением некоторых стратегических активов, которые на первых порах остались в руках государства. 

И третья точка зрения, что приватизацию надо было проводить, но не как ваучерную, а как вкладную. 

На мой взгляд, первая и третья точки зрения практически сводятся к одному – невозможности осуществления. Потому что совершенно ясно, что в начале 90-х годов мы жили в разваливающейся стране, где непонятно, как себя поведет население, как себя поведет армия, как себя поведут бывшие союзные республики. Никакой внешний инвестор сюда бы не пришел, потому что про коммерческие риски вообще трудно было говорить, а политические риски зашкаливали.

Если говорить о том, что надо было проводить приватизацию за деньги, то это фактически сводится к первой точке зрения. Ведь надо было сначала каким-то образом стабилизировать государственные предприятия, побудить их, не знаю, как, чтобы они стали вести себя как рыночные агенты. А потом уже по мере того, как они действительно как-нибудь проявили себя: какие-то как более успешные, какие-то как менее успешные, на каком-то откуда-то взявшемся рынке. И только потом постепенно начинать вот эту приватизацию за деньги.

Скажу откровенно: я вижу целый ряд слабостей той модели приватизации, которая была реализована, вижу, что она создала то, что академик Полтерович называет институциональными ловушками, в которые попали и политический класс, и владельцы этих приватизированных активов, и это впоследствии привело к тому, что мы сейчас все имеем. Но тем не менее, на мой взгляд, реальной альтернативы, как это ни странно, может показаться, не было.

То есть выбор был между плохим и очень плохим. 

- Вы знаете, я в 1991 году наблюдал за приватизацией в Литве. Они начали раньше, чем в России. У них не было ваучеров, они просто заводили всем счета. И на эти счета, на самом деле, ничего не вносилось, кроме записи, что вот такой-то счет, в связи с такими-то обстоятельствами данного человека, столько денег может якобы использовать.

Они эту приватизацию провели. Тут сменилось правительство, а у них оно вначале менялось достаточно часто, чаще даже, чем в России. И новое правительство провело ревизию и сказало, ребята, что вы делаете? Это же какая-то странная вещь, где выиграли в основном люди, занимавшиеся этим делом, а не те, кто должен бы... И было принято решение провести новую приватизацию.

И они ее попытались начать, но тут же все завопили, да это же еще хуже. И они оставили результаты первой приватизации в силе. То есть, как я понимаю, такая приватизация – это очень смелый, возможно, необходимый эксперимент. Но как его сделать, не знал никто. 

– Да, и тут еще осложняется ситуация вот чем. Был опыт приватизации, которую проводили Рейган и Тэтчер. Но они проводили приватизацию в сложившейся рыночной экономике, где эти государственные предприятия были также субъектами рыночной экономики.

И можно было оценить и риски, и прибыльные предложения. А самое главное – были профессиональные инвесторы не только с деньгами, но и с опытом такого рода сделок. В бывших социалистических экономиках ничего этого не было.

Но разница между Россией и Литвой еще вот же в чем заключается: во-первых, в России гораздо меньше литовцев в составе взрослого населения.

Я, конечно же, шучу. Помните, как Фиделя Кастро спросили, почему вы не пошли на китайский эксперимент? – Потому что у нас нет такого количества китайцев.- ответил он.

Литва, во-первых, это маленькая страна. Во-вторых, это страна, у которой была диаспора. И мы знаем, что сейчас и в Эстонии, и в Литве, и в Латвии люди, давно, или всю жизнь живущие в других странах, играют страшно значительную роль где-то в экономике, где-то в политике.

Это представители диаспоры, которые поддерживают отношения с правительствами, сменяющими друг друга после прихода к власти демократических народных фронтов и создания в конце 80-х годов независимых государств Балтии. Они ориентируются в ситуации, создавшейся на местах.

- И даже иногда становятся президентами.

- Да. А что мы могли бы предполагать в России? Что господа Оболенские и Голицыны, семьи которых покинули Россию после 1917-го года, знающие о нашей стране только по рассказам мамы с папой, а скорее дедушки с бабушкой. Да, они слышали о том, что такое Россия, что такое русский мужик, но совершенно не ориентировались в ситуации перехода в рыночную экономику. И чтобы они пришли с какими-то инвестициями? Смешно об этом говорить.

Поэтому получилось, как получилось. И сразу возникли паевые инвестиционные фонды, которые очень быстро аккумулировали значительный объем активов, а затем постепенно стали трансформироваться в банковские структуры, в промышленные холдинги и концерны.

Начали выстраивать какую-то систему управления. И мы получили вот эту самую «семибанкирщину», которая фактически в ходе залоговых аукционов на короткое время утвердила не только экономически, но и политически свою власть. 

Так что залоговые аукционы, это вообще, с моей точки зрения, был бред собачий.

- Должен сказать, что сотрудники «Коммерсанта», подготовившие упоминавшийся уже спецвыпуск газеты, с Вами согласны. Вот отрывок из комментария редакции к публикуемым материалам:

В итоге с 4 ноября по 28 декабря 1995 года прошло 12 залоговых аукционов, на которых банкам были проданы акции крупнейших российских компаний, в том числе «Норникеля», ЛУКОЙЛа, ЮКОСа, «Сургутнефтегаза», «Сибнефти», «Сиданко» и НЛМК. Общая сумма поступлений в бюджет составила $886,1 млн, что на тот момент составляло 1,85% доходной части федерального бюджета.

Во всех 12 случаях кредиты, срок возврата которых истекал в течение нескольких месяцев после аукционов, не были возвращены. В результате залоги были проданы, в основном на неконкурентной основе, банками-гарантами фактически самим себе после сентября 1996 года — иногда сразу, но иногда и через годы. Можно констатировать, что львиная доля претензий к залоговым аукционам предъявлялась к двум обстоятельствам. Первое — их неконкурентность: часть аукционов, что не скрывалось, была результатом сговора. Вторая — очевидная вовлеченность по крайней мере ряда участников в организацию торгов. Как, например, было в случае продажи «Норникеля» и «Сургутнефтегаза».

«Еще одно свидетельство подтасовки результатов залоговых аукционов: к каждому аукциону были допущены по крайней мере два участника, но почти всегда победитель платил лишь на несколько миллионов долларов больше стартовой цены. Эта цена была искусственной, она не имела никакого отношения к рыночной стоимости компании»,— писал основатель и первый главный редактор русской редакции журнала Forbes Пол Хлебников в книге «Крестный отец Кремля Борис Березовский, или История разграбления России» (излишняя погруженность Хлебникова в российские реалии на стыке веков стоила ему жизни: журналист был убит в Москве в 2004 году).

Я прекрасно помню до сих пор момент, когда в одном из аукционов хотел принять участие Альфа-банк: их представителей просто туда не пустили. В аукционе приняли участие две никому не известные фирмы, которые представляли, на самом деле, одну и ту же финансовую группу. Во время проведения аукциона по «Сургутнефтегазу» закрывали аэропорт Сургута, чтобы представители «лишнего» участника не смогли попасть на это мероприятие. Причём какие-то скандалы с удовольствием показывало телевидение. То есть аукционы были фикцией. Как потом признавался Потанин, он получил «Норникель», заранее договорившись с вице-премьером Олегом Сосковцом.

- Ну да, так и было. И, собственно говоря, по-другому быть не могло, потому что был такой фирменный стиль. Кстати, с подачи Потанина же появилась сама эта идея, он выступил с таким предложением на правительстве.

Потанин потом в правительство сам и вошел. Это была такая форма сделки между политической и экономической элитами, которая была замаскирована под такую квази-экономическую сделку. А всё было просто: сегодня вы нам передаете в управление активы, за это мы вам передаем ликвидные средства, которыми вы заштопываете некоторые дыры в бюджете. 

Окончание следует.

Беседовал Владимир Володин.

Фото: Дмитрий Азаров, Коммерсантъ